NetNado
  Найти на сайте:

Учащимся

Учителям



Кабырза. Начало взрослой жизни


Кабырза. Начало взрослой жизни.
…Учиться в институте мне предстояло 4 года (1963 – 1967). Такая ускоренная программа существовала в те годы в связи с тем, что была острая нехватка учителей с высшим образованием, особенно в сельской местности, откуда, по причинам бытовых неудобств, пачками валили педагоги, отработавшие положенные 3 года после выпускного распределения. Мало того, на 4-м курсе нас, студентов, стали отправлять по деревням закрывать кадровые прорехи в средних школах. Трое из нашей группы, среди них и я, были тправлены в отдел народного образования Таштагольского района, в Горную Шорию.

Остановились мы у сокурсницы из Таштагола, Людмилы Батуевой. После посещения горОНО получили распределения в посёлки: я – в Шерегеш (пригород Таштагола), Галька Кривушина – в Усть-Кабырзу, Любка Чуфенёва – не помню, но где-то недалеко от Таштагола. Люда с родителями и сёстрами, знатоки Шорского края, провели с нами ознакомительную беседу по поводу всех мест, куда нам предстояло выехать на работу, при этом с ужасом рассказывая об Усть-Кобырзе – дыра, мол, самая глубинка, центр исправительных лагерей, доехать туда можно только на танкетке, т.к. дорога практически не проезжая, 60 км от Таштагола. Галина, которой выпало работать там, заныла, заплакала горючими слезами, что, мол, мама у неё в больнице лежит, вдруг с ней что случится и не выехать будет. Ну, что, сердце моё не выдержало, чтобы как-то её утешить, я предложила поменяться на мой Шерегеш. Может, я правда такая дура была. Может, рассчитывала, что она не согласится – уж кому какая доля… Она быстро вытерла глаза от слёз, согласилась, и мы пошли переписывать направления. Так судьба занесла меня в этот далёкий таёжный посёлок, выдала там замуж и наградила первенцем Антоном. Но – всё по порядку.

Я подхватила свой чемодан, и, пребывая в тоске и страхе пред неизвестностью, поехала на Каменушку, как мне объяснили, в пункт ожидания желающих добраться до Усть-Кабырзы. В Кабырзе располагался военный гарнизон внутренних войск (ВД-30), солдаты которого охраняли заключённых. В самом посёлке жили только так называемые бесконвойники, т.е. осужденные на поселение. Зоны с заключёнными располагались в ещё более далёких посёлках.

В пункте, из которого мне нужно было добираться до места, я встретила молодую семейную пару, муж – военный, назначенный на новое место по службе. Подошла грузовая машина, которая забрала нас, и началось путешествие по страшной и довольно опасной дороге (а может быть, страх мой был преувеличен рассказами о предстоящей поездке). Конечно, не асфальт, да ещё и в гору да под гору, колыхало будь здоров. Но погода была хорошая, небо – бездонная синь, какую я только в тех краях и видела. По дороге сердце моё смягчалось – такая красота открывалась моему взору, что и о страхе забыла. Была остановка возле горной речушки, водичка чистейшая, холодненькая, напились, отдохнули. Я вертела головой и с разинутым ртом глазела вокруг. Начинающаяся осень подкрасила смешанный лес, с преобладанием пихтовых деревьев, в яркие краски. Они казались мне, городскому жителю, неестественно яркими из-за прозрачного, не загаженного промышленностью воздуха.

Кабырза, Кабырза, я видал воочию, как лиха ты и борза, валуны ворочая.

Это из стихов Кузбасского поэта В.Баянова.

Ну что, добралась до своей школы. Приняли на работу. Даже трудовую книжку завели, отчего мой трудовой стаж (что сыграло роль при оформлении пенсии) начался на год раньше, чем мог бы при других обстоятельствах, в 1966 году. Где жить?

Учительский дом тогда был занят, и мне предстояло поселиться у кого-нибудь на квартире. Временно в своём доме меня приютила сокурсница, которую я с удивлением увидела, когда знакомилась со школой. Тамара Казанцева, местная жительница, мне иногда встречалась в институте и в общежитии, когда я приходила в гости к одногруппницам. Я обращала внимание на неё, как на очень симпатичную девчонку с кукольными губками и умненькими, ироничными синими глазами. Но знакомы мы с ней не были. Она училась на отделении физики, и тоже была направлена на стажёрскую практику, только сроком на 2 месяца (я – до Нового года). Ну вот, познакомились. Повела она меня к себе в дом, где жила с матерью (тётя Фрося), которая работала ночной дежурной в интернате при школе. А через несколько дней нашёлся для меня и угол в домике у одиноко проживающей старушки Доры Тимофеевны. Дочь её – Баркова Евдокия Павловна, так же работала в школе, кажется, в начальных классах. Воспитывала 4-х пацанов, и как все учителя в этом посёлке, вела нехилое хозяйство с большим огородом и домашней скотиной.

Так как в школе был всего один учитель математики, Гусаков Иван Осипович, а школа была средняя (10-летка), то на меня, не нюхавшую, как говорится, пороху, навесили с 8-го по 10-ый классы. Это ежедневно по 6 уроков. Да подготовка к урокам. Да классное руководство. Да бесконечные совещания и педсоветы. Так тяжко работать мне никогда потом уже не приходилось. Через месяц такого напряга приехал в школу учитель, Валентин Михайлович Белкин, закончивший педкласс, и 8-е классы отдали, слава Богу, ему. Очень славный, умный и интересный это был мужик, приехал туда с женой и малолетним сыном, с которым он много, с любовью, возился. Вообще, все преподаватели мне понравились, каждый со своей интересной судьбой.

Помню, в коллективе учителей присутствовала атмосфера содружества и доброты, отсутствие нервозности или, чего хуже, склочности какой-либо. Это я оценила позже, работая уже в городской школе, где учителя, собираясь на переменках в учительской, всегда, казалось, были наизготовке либо взорваться, либо огрызнуться своему же коллеге.

Всё спасающее чувство юмора так же располагало к отдыху в учительской между уроками. Помню, Раиса Фёдоровна, возмущённо задавала и задавала вопрос: кто украл мою «Юность»!? Ну, журнал, кончено же. Кто-то ответил ей двусмысленно: ну, Сузрюков, наверное, кто же ещё! Общий хохот.

Осваиваясь с работой, я между тем знакомилась с учителями, учениками, жителями посёлка, с самим посёлком.

Конечно же, поражала природа. Со всех мест Кабырзы была видна живописная, высоченная гора Каратаг, покрытая таёжным лесом и поэтому издалека кажущаяся величественно-мрачной. Я так и не насмелилась подняться на эту гору, хотя местные жители ходили туда за черникой. Даже в самый жаркий день, собираясь на Каратаг, брали с собой тёплые куртки и шапки, т.к. на определённой высоте начинается холодная климатическая зона, и, как говорили, деревья в этой зоне были, как в тундре, карликовыми. Зато я часто взбиралась на крутую, но не очень высокую гору Ребруха. Почему Ребруха, я поняла после первого её одоления: шла-шла по пологому склону, как вдруг – обрыв, как ребро, под ним горная речка – Кабырза. Может быть, гора эта по другой причине так называлась, тогда пусть это объяснение будет моей фантазией.

Пройдя дальше, попадаешь в смешанный лес, большую часть которого составляют разлапистые пихты. Чтобы впитать в себя, запомнить этакую невиданную природную роскошь, вставала возле группки этих деревьев, задирала голову в бездонное густо-синее сентябрьское небо и смотрела на него сквозь тёмно-зелёные вершины. И стояла так подолгу. Мне сильно повезло с погодой: я не помню, чтобы когда ещё была такая тёплая, сухая осень, как в том, 1966 году. Гуляла в основном одна, попутчиков из местных не находилось, так как всем эта гора уже примелькалась, и никто не разделял моих восторгов по поводу местных пейзажей. Кроме любования, набирала грибов-опят, т.к. много было валежника, и они росли многочисленными семейками, красавчики. Даже нашла время замариновать грибочки, хотя этим ни разу в жизни не занималась.

В посёлке, если верить моей памяти, проживало более 3 тысяч человек. Посёлок делила река Кабырза, а вообще он располагался в долине трёх рек: Кабырза, Пызас и Мрас-Су. Поэтому почти каждую весну страдал от наводнения. Жители, как мне показалось, не относились к такому явлению, как к всемирному потопу, однако каждую весну по-деловому к нему готовились: уводили домашнюю скотину на гору Реброву, поднимали вещи на чердаки, взрывали лёд, чтобы не было заторов и т.д.

Домашний скот держали абсолютно все, в каждом огороде стояли ульи с пчёлами (мёду я в ту осень наелась, это да). Коровы, свиньи с выводками поросят ходили свободно по улицам. Как-то шла в темноте из местного клуба (в кино можно было ходить хоть каждый день, показывали разные фильмы, у телевизоров никто не торчал, их здесь ещё не было), никакого, конечно, освещения – ещё чего! Прямо на моём пути лежало несколько коров, в кромешной темноте их не было видно, слышались только тяжёлые вздохи: умаялись бедные, проведя целый день на пастбище. И я случайно наткнулась на одну из коров, вернее, на её рог – вот такая вот романтика. Шла из кино и врюхалась в коровий рог.

По словам просветившей меня Тамары Казанцевой (по фамилии мужа – Кошкиной, теперь уже более 40 лет мы подруги), до 50-х годов в этих местах был леспромхоз, и её родители приехали сюда по комсомольским путёвкам осваивать природные ресурсы Горной Шории. Году этак в 1956, по её же словам, Усть-Кабырза стала центром построенных в посёлках Чёрная Речка, Анзас, Кантус, Сензас исправительных лагерей, в которых заключенные, ясное дело, валили лес.

В упомянутых посёлках обитали не только зеки, но и обычные жители, в основном шорской национальности, не считая военных, охранявших зоны. Их дети учились в Кабырзинской школе, жили здесь же, в интернате. В классах, где я преподавала, кроме шорских фамилий (Арбачаковы, Тортумашевы и т.д.), встречались немецкие, что меня поначалу удивило, – Штанг, Машталлер, Янцен, Шуберт, Вирт. Как потом узнала, это были дети прижившихся здесь немцев, интернированных во время войны из средней полосы России. Иногда немцам приходилось сочетаться браком с шорцами, поэтому имена Роберт или Эмма у ребятишек явно не арийской внешности были не редкостью. Да и самим шорцам, видимо, эти имена нравились и ими охотно называли своих деток.

В конце сентября, умаявшись на работе, решила в один из выходных съездить в Таштагол в гости к подруге Людмиле. С группой сельчан, собравшихся по разным делам туда же, села в кузов грузовой машины, которая вдруг стала куролесить влево-вправо, как будто шофёр не видит дороги. Вскоре выяснилось, что он вдупель пьян. Путешествие пришлось прервать: жить-то ещё охота. Вылезли на поляну в ожидании какой-нибудь другой попутки. Среди желающих продолжить путешествие был, как оказалось при знакомстве, местный врач, начальник медсанчасти ВД-30, Рубцов Виталий Николаевич. Это был вполне цивильный, модно одетый, даже где-то интеллигентный с виду, небольшого роста, но неплохо сложенный 33-хлетний парень. В ожидании транспорта познакомились, мило поболтали. Явно клеился. Гостя у подруги в Таштаголе, рассказала ей о знакомстве, та говорит – вот и замуж есть за кого выйти: врач и учитель – первые люди на селе.

В понятие «красиво ухаживал» входят цветы, рестораны и т.д. Ничего этого не было, была очень интенсивная инициатива с его стороны, я бы даже сказала, мощный напор: звонки в учительскую, как бы нечаянные встречи на улице, потом свидания у него на дому, так как пошли дожди, а асфальта для гуляния в деревне не было. Он жил в центре посёлка, в 2-хкомнатной квартирке, в доме на 4-х хозяев. Ну, а я – у Доры Тимофеевны, довольно далеко, по деревенским меркам, от школы. И вот в начале октября, когда затяжные осенние дожди сделали дорогу совершенно непроходимой, я сдалась и вышла замуж. Ну, во-первых, значительно легче по центральной улице добираться до школы. Потом, с ним было не скучно, шутил, острил – это было, да. К тому же профессия – врач, и в семейной жизни пригодится, да и вообще, звучит так благородно – врач! Ко всему прочему, мне казалось, что очень уж сильно он в меня был влюблён. Ну как отказать и обидеть такого пылкого Ромэо?


Клетка захлопнулась.

Короче, клетка захлопнулась. На 26 лет. Мне тогда было 20. Навсегда я рассталась со своей украинской фамилией, которую дал мне папа, и стала Рубцовой. Надо сказать, что в институте был преподаватель Рубцов Виктор Михайлович, наш декан, и когда я, бывало, стояла возле расписания занятий, то всегда отмечала – тогда-то не знала, почему – что прочитывала эту фамилию по несколько раз, она мне очень как-то глянулась.

Родители моего мужа приехали подготовить свадьбу, которую назначили на 7-е ноября. Это через месяц после нашего официального похода в сельсовет и регистрации брака. А как же, всё по закону. Моя мама это мероприятие проигнорировала, не одобрив моего выбора: большая разница в возрасте, смущало её и скоропалительное решение о замужестве. Но белое платье к свадьбе мне прислала. Помню, как ходили за посылкой на почту, которая была далеко от дома, на другом берегу реки, в валенках, брели по только что выпавшему в огромном количестве снегу.

Моим свёкрам было тогда по 55 лет. Ещё крепкие, шустрые, в сравнении с теперешним моим уже возрастом – вообще молодёжь. Свекровь пекла для гостей булочки, в чём была мастерица. Папаша устроил нам шикарное угощение, профессионально (был отличным поваром-мастером, работая в общепите). На свадьбе пела и плясала вся школа. Учителя были довольны, нагулялись нормально. Утром, я ещё не успела продрать глаза – снова гости, пришли праздновать второй день, как положено. Однако, я не знала такого обычая, и в гости никого не звала и не ждала. Ну ничего, погудели ещё день.

Муж часто уезжал в командировки, то в Сензас, то ещё в какой-то лагерь – всё же начальник медсанчасти, проверял состояние медицинской помощи заключённым, потом отчёты писал. По участкам ездил верхом на коне, вид был при этом весьма импозантный: в модном костюме, при шляпе, да ещё с большим деловым портфелем в одной руке, в другой – поводок. Зимой – на санях, запряжённых лошадью. Иногда ездил и в Новокузнецк. Как-то, помню, уже глубокой осенью, вернулся из Новокузнецка с тортом, пропахшим бензином в попутке по дороге из Таштагола, сухим вином, с плёночным магнитофоном «АИДАС» и плёнками записей всяких там шейков, твистов, а также песен Высоцкого, Клячкина, Окуджавы. Зажили более цивилизованно. Пировали. Пригласили на пир Тамару Казанцеву. Завеселев, мы с Томой без передышки твистовали, истанцовывая полностью целую плёнку. Молодёжь, с вечера не укладёшь...

Вскоре закончилось 1-е полугодие учебного года, мне предстояло ехать доучиваться и получать диплом, а В.Н. охлопотал себе учёбу в ГИДУВе, на цикле хирургии. Так что в Новокузнецк поехали вместе.

Ближе к осени мы вернулись в свою Кабырзу. Я уже была с приличным пузом. Располнела. Доработала до декрета. Предстоящие роды страшили.

Последние дни срока ходить было тяжело, обувал и разувал меня муж. В один из дней конца ноября 1967 года, проснувшись и сев утром на кровать, я обнаружила, что дышать стало легче, живот опустился. Виталий сразу всё понял и решил вызвать по санавиации вертолёт, т.к. рожать нужно было в Таштаголе. В местной больнице тоже женщины рожали, но мы решили – в город, мало ли что. Собрали сумку, пошли на вертолётную площадку. Помню, как вихрь от крутящихся лопастей чуть не свалил с ног провожающего меня мужа, тот увернулся, подняв воротник. Стало тревожно. Полёт успокоил, т.к. было интересно смотреть на горы, покрытые тайгой. Ходить по тайге очень тяжело, она кажется просто непролазной от валежника, а тут, из окна вертолёта, тайга показалась мне лысой. А может быть, потому что снега уже было полно, и он засыпал весь непроходимый валежник, остались непокрытые снегом вечнозелёные ели, пихты, кедры. С высоты полёта они казались чёрными.

Летели недолго, минут 20. Сели в чистом поле, перед этим сопровождающая меня женщина-медработник связалась по рации со скорой помощью. Вертолёт очень быстренько улетел (кончался световой день), обдав меня сногсшибающим ветерком, и я осталась в заснеженном поле совершенно одна. Ну, нормально, мамаша, не волнуйтесь. Ждите.

Испугаться сильно не успела – увидела издали приближающуюся точку, которая превратилась вскоре в тёмно-зелёный «Рафик» с крестом на боку. Кое-как меня туда втащили и привезли в очень уютный Таштагольский роддомчик.
Родился Антоша.

Утром стало ясно, что приближаются роды, а в начале 8-го вечера всё было готово. Конечно, было тяжко, чего говорить. Оборвала случайно штору в предродовой палате. При мне в родовую отвели молодуху, корчащуюся от схваток, минут через 5 я услышала доносившееся оттуда: «ку-вя, ку-вя». Хватило сил засмеяться. Этакое чудо – увели одну, а теперь их двое. Вскоре и нас с сыном Антошкой стало двое. Заорал сразу, но вскоре затих, потом долго лежал под лампой на соседнем столе и громко свиристел носом. Был сильно похож на деда Рубцова. Вскоре прибежал новоиспечённый папаша, который приехал в Таштагол и постоянно звонил из всех возможных пунктов.

К нашему из роддома возвращению муж буквально вылизал квартиру, натопил печь, взял у председателя сельсовета «волгу» с шофёром и поехал за нами. Зимой дорогу из Таштагола периодически чистили бульдозеры, и мы доехали с шиком.

Жители посёлка (это не горожане с равнодушными взорами, не знающие порой своих соседей по подъезду), проходившие мимо, когда мы выгружались из машины, приветствовали и поздравляли нас с прибавлением. Вышла навстречу мама, приехавшая помочь на первых порах после родов с ребёнком, и приняла драгоценный свёрток.

По деревенским меркам наш быт был налажен неплохо: в кухне была встроена водоколонка, так было во многих домах – качали воду прямо в доме, но у нас к тому же из раковины вода сливалась по трубе на улицу, помойные вёдра не таскали. В доме было 2 печи – одна на кухне, где стояла 2-хведёрная кастрюля, так что всегда была горячая вода, успевай только подливать холодную; другая печь – в большой комнате, боком выходящая в спальню. Топили только дровами, больше тепла давали дрова берёзовые. После того, как дрова прогорят, нужно было закрыть заслонку в печи, чтобы тепло держалось подольше. Даже в морозные зимние дни хватало протопить эту печь раз в сутки. Помню, как-то выглянула ранним зимним утром, ещё не светало, на улицу из окна и увидела такую картину: из печных труб занесённых снегом домов (от обилия снега и ночью было светло) валит клубами дым, этакие столбы красивого белокурого дыма, ветра не было. Как жаль, что я не Куинджи.

Летом наняли бабушку, 72-хлетнюю Анну Карловну. Какое-то время, до зимы, она жила у нас, потом ушла в другой дом. Она, немка по происхождению, вывезенная из Германии русским военнопленным в 20-е, если не соврать, годы, так и жила в посёлках Горной Шории, исполняя обязанности няньки то в одной, то в другой семье. Карловна полюбила Антошку, говорила, что удачный, мол, ребёнок родился. За более чем 40 лет проживания в Росси сохранила акцент, а многие слова так по-немецки и произносила, мы прикалывались над этим, но уважали бабульку. Судьба её также была не из лёгких: в первые дни войны интернирована, как немка, из средней полосы России. Муж бросил с малым ребёнком на руках, с коим она и прибыла в Усть-Кобырзу. В военные годы ежемесячно должна была являться в Таштагол, чтобы где-то там отмечаться. А так как ребёнка оставить было не с кем – а кого это волновало? – вынуждена была по 60 километров ходить с ним пешком туда-обратно. Волосы на голове шевелились от рассказов про её мытарства. Однако выросший сын мало проявлял заботы о матери, впрочем, она на это никогда не жаловалась.

Летом в ограде дома Виталий построил теннисный стол, играли в теннис все, кто проходил мимо, я тоже играла, но времени не больно то было на такие забавы, всё же малый ребёнок, много стирки, да ещё огород.

Новый учебный год ознаменовался приездом новых учителей – Нина Леонидовна Мыслинская, моя ровесница, учитель физики, и литератор Андрей, как по батюшке, забыла. Нина Мыслинская, только что закончившая отделение физики НГПИ – прехорошенькая девчонка, с глазами, искрящимися оптимизмом, решимостью, юмором, небольшого роста, чуть склонная к полноте, за что комплексовала и всё повторяла – «я слон», хотя на слона явно не тянула, ну, может быть, на слонёнка. Сдружились мы с ней сразу, почувствовав видимо родство душ. Она и ещё одна девушка, новая пионервожатая, поселились в освободившемся к тому времени учительском доме. Неустроенность сельского быта заставляла их, горожанок, сильно страдать, ну, а выручали молодость да чувство юмора. Нина часто приходила в гости, водилась с Антошкой. Вообще, кто только с ним не водился, все любили маленького, смышлёного моего сыночка.

Зима 1968 - 69 года была морозной, минус 52 почти весь январь. В школе – холодища, работали чуть ли не в шубах. Заболел Антошка, простудили, потом отит.

Под Новый год появилась Тамара Казанцева с мужем (приезжали навестить мать и сестру Тамары), теперь уже Кошкина, и с большим животом, в котором развивался плод мальчика, будущего бизнесмена, обеспечивающего теперь град Новокузнецк очень вкусными колбасными изделиями, Юры Кошкина. Гена, муж, мне понравился: большой, красивый, румяный весельчак, всё звал нас в гости к молодым учительницам: «ну, пойдёмте, ну хоть похохочем!». Тома веселья мужа не разделяла. Ревновала, наверное: ишь, пацан нашёлся, всё бы ему, женатому, хохотать, да ещё с молоденькими девушками.

Весной всё село стало готовиться к наводнению, вспоминая, кто и как пострадал во время предыдущих половодий. Мы тоже приподняли с полу вещи, заготовили еду, и критическую ночь провели на своём чердаке, приютив там и Нину со своей соседкой по дому. На глубоко промёрзших реках взрывали лёд, толстые льдины всё же образовали затор, и часть посёлка была залита водой. И не только водой, целые горы льда вынесла в посёлок вырвавшаяся из оков зимы горная река Кабырза. До нашего дома вода не дошла, сил не хватило. Дом девчонок был залит по щиколотку. Пришлось им потом белить и долго вдыхать запах гнили из подполья, пока всё не просохло.

В Кабырзе мы чувствовали себя временными жителями, мечтая перебраться в Новокузнецк, а летом 1969 года приступили к осуществлению этой мечты.

С недовольством отпустил меня горОНО, проблема с учителями стояла в те годы остро, особенно в сельских районах. Вообще переезд был очень нервный.
Наталья Дмитриевна Рубцова (Ефименко).

Из воспоминаний. 2010 год.

страница 1


скачать

Другие похожие работы:





Документы

архив: 1 стр.

Документы

архив: 1 стр.